На мистическом вокзале
Авторское определение жанра – «Исследование сказочных миров» – вписывает спектакль в накрывший РФ тренд на сказки. Но сказки Михайлова – нечто совсем другое; затейливый коллаж реальности и эзотерики, исповедей и меланхоличного сторителлинга, снов и лекций, песен, танцев и спонтанного стендапа, которым хулиганистая белка и Иван Царевич из электрички не дают даже в антракте покинуть зал.
Первый акт – «История русалки», второй – «Свадьба»; однако названия обманчивы, единого повествования, где есть начало и конец, не будет. В чём и уязвимость, и сила первой работы Михайлова на легендарной сцене легендарного театра (и четвёртой – после аудиоспектакля «Антиравинагар» для ковидного проекта «БДТ Digital», интимного рейва «Несолнечный город» на Малой сцене и театральной повести «Ничего этого не будет» на Каменностровской сцене – в БДТ). Критик Рутковский подначивает сказать, что Михайлов-драматург проигрывает Михайлову-режиссёру: структура спектакля где-то аморфна, смутна, громоздка. Притом, что спектакль полон цепких образов, берёт за живое доверительностью, легко и искренне сыгран: контакт у Романа и его команд (в театре и кино) всегда фантастический, он – как гуру, объединяет и ведёт за собой, в загадочное путешествие.
Рутковский-человек пинает критика: да отвали ты; может, «Предшественник» и несуразный, зато прекрасный; чудной, но и чудный.
В «Предшественнике» каскад прологов, за что критик Рутковский продолжает пенять на режиссёра, а Рутковский-человек поясняет, что каждый пролог определяет направления-дороги спектакля, стандартное деление на зачин и развитие действия тут неуместно, а у автора есть право вести рассказ, отвлекаясь и запинаясь. И вспоминает Холдена Колфилда из «Над пропастью во ржи» – тот говорил «действует на нервы, когда все орут: «Отклоняешься!», а вот я почему-то люблю, когда отклоняются от темы. Гораздо интереснее».
Да, Михайлов при всей его гуру-значительности остаётся, как Колфилд, запальчивым увлекающимся подростком.
В общем, в начале за столом с бумажными корабликами-коронами молча сидят двое, Геннадий Блинов и Юлия Ильина – и праздничный то стол или погребальный, неясно. И оба Рутковских, и критик, и человек, моментально вспоминают отличную выставку «Я иду искать», придуманную – опять же, по сказочным мирам – Катей Бочавар в Царицыно. Там на входе тебя встречает развилка «Налево пойдёшь – на свадьбу попадёшь!», «Направо пойдёшь – на смерть набредёшь!», но налево и направо – крутые работы современных художников,
везде, получается, хорошо, так и у Михайлова границы между торжеством и трауром, здешним и нездешним мнимы.
Где-то в начале второй части прозвучат слова «есть белый свет и есть жёлтый свет, и не всегда понятно, какой луч будет следующим» – именно так; наш свет и тот свет тоже непредсказуемо пересекутся.
А пока, в самом начале, из зала на сцену поднимаются три Жар-птицы и Белые Девы; птицы и девы ангелически поют (разноплановую музыку спектакля – от неоклассики до пульсирующих битов и гениально мутирующей в техно «руссконародной» «Во саду ли, в огороде» написал Олег Гудачёв), из-под колосников падает бутафорский снег. Что, конечно, и во-первых, и во-вторых, красиво, но избито – дальше некуда; запрещённый театральный приём. Его использование, – бубнит критик, – выдаёт в режиссёре театрального неофита,
более прожжённый постановщик постеснялся бы.
Михайлов не стесняется – впереди и клубы театрального дыма, и морские волны из ткани (кстати, насколько наивный, настолько и феллиниевский образ); и всё работает, подтверждает человек.
Пролог номер два – на триптихе гигантских вертикальных экранов, уже транслировавших урбанистические пейзажи, снятые оператором – и видеохудожником спектакля – Алексеем Родионовым; видео с тремя девицами, вернее, тремя современными девушками на, вероятно, привокзальной площади. Подружки обсуждают связь между капитализмом и депрессией; и не выдумка ли депрессия в целом – у детей же нет депрессии, потому что нет принятия навязанных социумом догм. Этот диалог – как и другие диалоги-мелодии (и идеальное объяснение в любви к незнакомке – «может быть ты самая красивая вообще») – будет не раз возвращаться;
в рефренах и повторениях – сказочная поэтика.
Пролог номер три – прямое обращение Геннадия Блинова с авансцены в зал. Блинов, игравший у Михайлова в фильме «Отпуск в октябре, здесь и центральный лирический герой, и альтер эго режиссёра. Про то, что он – герой, городской бездельник, которому нравится наблюдать за выходящими из поездов людьми, который влюбится в незнакомку, который рискнёт поехать к далёким близким, к родне в деревню (а родня – вся «с черноватыми лицами», и ведёт себя как мертвецы из анекдота – «А чего нас бояться?», и требует привести невесту за свой потусторонний стол), мы узнаем только во втором акте. Сейчас же, в момент первого разговора с залом, Блинов – это Блинов, актёр БДТ (но уже отчасти альтер эго режиссёра), который делится своими мыслями о впечатлениях. Текст Михайлова – как авторецензия: «Я много думал, почему меня что-то впечатляет, а что-то – нет. Могу посмотреть какое-нибудь признанное кино или спектакль и тут же о нём забыть. А может так случиться, что спектакль не очень удачный, но появляется образ или обрывок сюжета и всё, следующие дни не могу думать ни о чём другом. Будут проходить годы, а этот образ будет вспыхивать в памяти. Почему так происходит – непонятно. Люди пишут целые трактаты по эстетике, но не могут прийти ни к каким выводам».
От абстрактных размышлений Блинов переходит к конкретике – впрочем, конкретике мистической: рассказывает о случае, происшедшем, когда он ещё не родился – в тёмной тихой комнате.
Там будущий актёр встречает героя Василия Реутова – он и есть тот нерасшифрованный Утренний Предшественник из заглавия; дарит советскую авоську, в которую можно набрать всё, что угодно, любые впечатления – и дальше доставать бесконечно,
дна нет, главное – не лениться при сборе, иначе всю оставшуюся жизнь можно проскучать, ничем не впечатлясь.
Блинов вспоминает, как ребёнком устроил для друга-одноклассника Димы спектакль, в котором творил всё, что мог – от жонглирования носками до фокусов с монеткой и безболезненного засовывания иголки под ноготь (кульминацией «измазал одеяло пластилином – как провокационный жест»). Друг после представления решил с Блиновым не общаться. Зато Блинов теперь на настоящей сцене – и ему кажется, что друг из детства случайно забрёл сейчас в зал.
Это и есть театр по Роману Михайлову – ты находишься в определённом месте,
к тебе заходит друг и ты ему что-то рассказываешь, пользуясь всеми средствами – можешь делать громко музыку, включать и выключать свет, петь, танцевать, падать; умирать и воскресать.
«Почему-то мы оказались в этом месте – значит, это месть может нам помочь» – манифест Михайлова, озвученный Блиновым. Ситуация как со случайным и словоохотливым попутчиком в электричке – хочешь слушай, хочешь нет, ступай в другой вагон. Блинов издаёт клич «Мы поехали» – и «Предшественник» совершает бросок в ту самую электричку, где едут три девицы, а по вагону несутся баянист и весёлые танцующие ребята (хореограф – Александра Киселёва). Один (Дмитрий Шумаев) в скором будущем превратится в белку, другой (Сергей Тупогуз), что лихо поёт народные песни и способен 712 раз спеть одну и ту же, проходя электрички насквозь, похож на Ивана Царевича. Три девицы впечатлены, но денег не дают – кто сегодня носит с собой наличку?
Потом одна из девушек вспомнит, что в её родном городе на выходе из электрички есть стена, мимо которой все проходят. И девушке очень хотелось написать на этой стене «Добро пожаловать, может быть, вы отсюда никогда не уедете» – потому что очень понравится. А ещё девушке кажется, что все люди идут по улице, слушая музыку – и из вязи таких наблюдений и впечатлений, складывается прихотливый михайловский коллаж. В нём возникнет человек, который просил подержать его за руку, потому что боялся пропасть. И мнение, что если закрыть глаза и задержать дыхание, станешь невидимым для времени. И уверенность, что отражение в зеркале умеет возвращать молодость. Предшественник Реутова вернётся уже лектором, вещающем, как устроены сказки, с отсылками к Проппу и иным исследователям. Потому что девушки учатся в волшебной школе, но об этом тоже станет известно не сразу; да что там, ближе к антракту Блинов заявит – и справедливо – что всё это только завязка, «я только расписывал ручку»,
но в тотальной безначальности и бесконечности – ключевой смысл.
Сказочные курсы Реутова сопровождают архивные кадры школы моряков – беспримесная советская романтика; что ж, границы между эпохами – былой и той, где танцуют брейк – тоже прозрачны.
А что за русалка-то, где её обещанная история?
Она мерцает, дробится: мы узнаем о сне-предупреждении (хотя сны нельзя рассказывать никому) про опасность водной глади, узнаем о девочке, дедушка которой (Валерий Дегтярь) погиб на рыбалке, но потом вернулся; и увидим пафосное видео с горящей каруселью – кто бы предположил, что история русалки обернётся огнём.
Плавным переходом из антракта, где Иван Царевич на сцене и белка в зале развлекаются и развлекают зрителей, во вторую часть станет монолог белки – о своём оказавшемся волшебным костюмом. Во второй части, где герой Блинова влюбится и поедет в деревню, одним из сквозных мотивов станет привокзальный Универмаг. Удобное место скоротать минуты перед отправлением – и локация волшебной школы:
сказка – быт, намёк на другой мир – в пластиковом стаканчике с чаем; за картонным куполом универсального магазина кроется золотой свет.
В финале герой Блинова примирится со снами, перестанет бояться родни и её всепроникающих взглядов, осмелится сесть за потусторонний стол. Скажет: «Мы никогда не состаримся и не умрём, а если и умрём, то тоже ничего страшного» – и с театрального неба снова пойдёт снег. И в финале он уже не покажется всего лишь расхожей бутафорской радостью.
© Фотографии Стаса Левшина предоставлены пресс-службой театра
